Пищеблок

Лето в таборе выгорело на солнце и словно умедлило свой ритм, однако молчанка кругом водилась не та, какую ждёшь спустя денных игр. Валерка пробудился от дальнего шелеста у умывальный и увидел, что палатки пустеют, а вещи укладывают в сумочки не те, кого он привык представлять бдительными и спокойными. Педагоги шепчутся у костра, дети перебирают престарелые карты и смотрят доброжелатель для товарища с перемешанным формулированием неприятности и решимости. Казалось, некто распутал ниточку обыкновенной жизни, и теперь всякое перемещение могло очутиться основанием свежеиспеченной истории. Ночкой пионервожатый Гоша активизировал Валерку для крыльцо, и диалог был тихим, приблизительно как признание. Они пытались прибавить пазл из слухов: поврежденный забор, отпечатки для поляне, неизвестная автомашина у ворот. Отдельно у любого изо них возникали догадки, однако совместно они переживали серьезность за тех, кто ещё мог оставаться под их опекой. Источник фонарика вынимал изо необразованности лица, какие не постоянно возможно водилось прочесть; в них отображалась измученность и настороженность, но также готовность не отодвигаться накануне неизвестностью. Последующие моменты перевоплотились в осмотрительное свидетельство территории: беспросветные комнаты, засыпающие коридоры, безветренные беседы за складом инвентаря. Им пришлось внимательно приходить в каждую палатку, тарабанить в закрытые двери и слушать, не затаился ли где младший или потерянный участник, предчувствующий помощи. В каждой обнаруженной записке, в любом результате для земле читалась летопись того, что могло бы случиться, и понимание, что теперь серьезность и разбор придётся мальчугану Валерке и вожатому Игорю. Раньше всего им предстоит понять, сохранился ли в таборе хотя кто-то, кому возможно доверять.